В Москве ему пророчили карьеру, какое-то неопределённое, грозное будущее начинающего бонапарта. Но быстро выяснилось, что человек, идеально подходящий для переломного момента истории, для того, чтобы взять на себя ответственность за бурю, натиск, мятеж, – совершенно не годится для повседневного политического лавирования и хитрых кабинетных танцев на мягких лапах. Стрелков, видя, что главное дело его жизни – развал Украины и воссоединение русских земель, символом которого он стал так быстро и так удачно, – начало спотыкаться и тонуть в бессмысленном многолетнем «переговорном процессе», в уклончивом соглашательстве, – был оскорблён, разозлён и не нашёл в себе дипломатического таланта, чтобы переждать эти годы, отделываясь от публики обтекаемыми формулами благих пожеланий. Он принялся ссориться с бывшими друзьями, бесконечно ругать предателей некогда общего дела, он стал казаться склочным отставником, а не военным героем. И он был прав и неправ одновременно: прав, поскольку эти годы и в самом деле были потрачены зря, и те возможности, что были у донецкой армии, стоявшей в сентябре четырнадцатого перед брошенным украинцами Мариуполем, обернулись трагедией двадцать второго, когда всё то же самое пришлось делать, платя за это известную, страшную цену. Но и неправ, потому что политика – почти как погода, и бывают времена, когда нет смысла попусту злиться, а нужно терпеливо дождаться перемен, сохранив силы и связи. Даже при отдельных своих удачах – так, он неожиданно победил Навального (признан физлицом, причастным к экстремистской деятельности и терроризму) на дебатах, заставив того заискивать перед ним как перед старшим и сильным, – Стрелков в эти годы не смог удержать вокруг себя тот, прежний, романтический ореол.
